Интерференция электромагнитной метафоры

Иллюстрация к методологии работы с образами структурного устройства или простейшая инструментальная метафора

14-летняя история с необъяснимо работающим двигателем инженера Шойера в конце октября пополнилась новым фактом. Вновь необъясненным. В лаборатории НАСА провели очередной тест EmDrive, и он привел к тому же самому результату, что и предыдущие испытания: двигатель работает и выдает тягу. Без всяких реактивных компонентов

Третий закон Ньютона против. И закон сохранения импульса возражает. Физики-теоретики пока никак в обсуждение не включились, разве что дружно назвали эксперименты «грязными». А физики-экспериментаторы надеются, что, увеличив точность теста и исключив внешние и паразитные воздействия, все-таки докажут несостоятельность исходной посылки.

Давайте временно отвлечемся от Ньютона, Лоренца, Гельмгольца, Эйнштейна и Мюнхгаузена и вспомним Пушкина: «Все это, видите ль, слова…» Точнее сказать, метафоры. Сравнения. Образы.

Дело не в том, что апелляция к закону Ньютона должна быть тотально справедлива или может локально неоправдана. В идеальном мире идеальных смыслов и однозначных соответствий между словом и идеально мыслимым объектом-денотатом все классические законы более чем справедливы.

Но едва мы выберемся из этого чудесного пространства, где царят Аристотель, Евклид, Ньютон и воинские уставы, как нам придется признать, что мы не имеем права с абсолютной уверенностью утверждать хоть что-нибудь однозначно, без множества оговорок и разъяснений, потому что, как говорил Ту Шунь, «слова не доходят до всего и в этом предел действий».

Например, само по себе понятие «сила». Мера интенсивности воздействия на данное тело другим телом (или полем). Или внешний фактор, который вызывает изменение в движении свободного тела (или изменение во внутренних напряжениях несвободного).

Как меряется эта свобода/несвобода, можно ли вообще определить одну какую-то силу, если воздействие комплексное, а сил такое множество, что его невозможно корректно учесть; как после начала воздействия меняются те силы, которые сохраняли инерцию данного тела до начала воздействия, и т.д., и т.п.

Вопросов возникает множество, а развитие корпуса ответов на них отрезает нам дорогу обратно, в мир идеальных и однозначных соответствий. Поэтому и говорим о том, что это не проблемы физики/механики, а проблемы сознания/языка. Точнее сказать, вопрос связан прежде всего с метафорами и техникой метафоризаций.

Именно поэтому единая теория «всего/поля» никак не может быть утверждена. Построить-то ее можно, а вот обсчитать никак не получается. Воображения не хватает. И не на уровне чистой математики, а как раз в зоне теории, т.е. собственно воображения.

Есть комплекс базовых понятий, отношение к которым надо поменять. Не важно, говорим мы о природе идиом или об электромагнитном излучении, способном развивать тягу.

Этот комплекс связан с такими важнейшими абстракциями как время, пространство и материя.

 

Мы предлагаем для работы с этими абстракциями одну метафору (более сложную, более изощренную абстракцию), которой удобно пользоваться и для обсуждения целого ряда других теоретических областей.

Представим себе, что материя/вещество устроено спирале- и комлеобразно. (Еще раз: это метафора, образ! мы не можем и не должны говорить ничего о реальном веществе – если образ вещества устроен так сложно, как в данный момент в силах вообразить наше сознание, то само вещество устроено даже не на порядок сложнее, а иначе-сложнее; давайте не трогать реальные обстоятельства – воображения заведомо не хватит).

Итак, спирале- и комлеобразно… Иными словами, когда вещество развивается, оно нарастает само на себя слоями. Если мы будем наблюдать за этим процессом извне этого сгустка вещества, то увидим его слоистую спиральную структуру, в которой (как и в комле – по норме Фибоначчи) распределены более мелкие, «младшие» сгустки вещества, устроенные, впрочем, по такой же логике.

Идея спирали, т.е. некоей направленности, возникает здесь именно потому, что слои развития/усложнения этого вещества коррелируют, взаимодействуют друг с другом при помощи наложения (интерференции) влияния повторяющихся элементов (фрагментов, сочетаний элементов) структуры слоев. Это повторение создает своего рода резонансные волны преобладания тех или иных структурных особенностей, которые влияют на следующие наслоения вещества и – либо усиливают, либо ослабляют подобную или контрастную им структуру. Так в зоне наложения этих резонансов возникают новые «младшие» сгустки. И эти «младшие» концентрации как раз и есть те агенты, которые задают не центробежный вектор, а спин вращения – потому что они находятся под влиянием не только центрального, стволового образа данного вещества, но и под влиянием своих соседей по слою.

Повторим еще раз: мы говорим не о каком-то реальном веществе – мы говорим о некоем образе, идее.

Итак, этот спин (его образ) создает другой вид движения (образ его): спиралеобразное нарастание вещества. Внутри этого нарастания существует не только собственное время «настоящего» этого большого сгустка вещества, там же существует, развиваясь и деградируя, само это вещество в более дробных (иерархически более слабых) своих предъявлениях.

Но это только один элемент метафоры. Для того, чтобы объяснить работу EmDrive, нужно кое-что еще.

Одного отдельного, самого по себе такого вот сгустка вещественности – не существует. Если он возникает, то возникает и реципрокно тождественный ему его образ. Так, формирование комля дерева есть отображение формирования кроны – такого же комля, только «развернутого». И наоборот, разрастание кроны есть отображение нарастания комля. Но самое интересное, что пока растут эти два сгустка, между ними развивается совсем другое существование: ствол. Отталкивающий друг от друга комель и крону и связывающий их. Относительно своих сложно устроенных братиков – вполне, на первый взгляд, простой и прямолинейный.

В обсуждениях EmDrive частенько используется классический образ невозможности нарушения третьего закона Ньютона: барон Мюнхгаузен, который не может вытащить себя за волосы из болота.

Дело в том, что это некорректный пример, который иллюстрирует третий закон, но совсем не так, как мы привыкли думать. Создавая два уравновешенных импульса, барон все-таки перемещает себя. Но не из болота, а в болото. Та часть барона, которая расположена в более инертной и вязкой среде, будет делегировать гашение импульса этой среде, тем самым погружаясь в нее все больше и больше.

 

Вообразим себе такой эксперимент. Сила тяжести отсутствует, зона эксперимента поделена пополам: в одной полусфере некая вязкая среда, в другой – вакуум. Металлический пруток, на него надета пружина, на концах прутка стопоры, которые ее ограничивают. Один конец прутка в вязкой среде, другой – в вакууме. Пружина сжимается и затем «выстреливает», давая одинаковый импульс обоим концам прутка. В однородной среде пруток никуда смещаться не должен, поскольку импульсы гасятся и силы равны. Но при наличии вязкой среды импульс одного из концов будет частично сохраняться, передаваясь этой среде. Если импульсы будут следовать достаточно часто, так, чтобы компенсаторная реакция среды не успевала выталкивать пруток обратно, спустя какое-то время пруток погрузится в вязкую среду.

В сущности, вязкость и инертность – две очень близкие метафоры. Просто идея вязкости предполагает менее монолитную среду, более фрагментированную, хотя и вполне мелкодисперсную.

 

Какое отношение имеет этот образ к EmDrive?

Напомним, двигатель выглядит как медное ведро, в стенку которого вделана микроволновка, к днищу приделаны резонатор, а крышка прикручена болтами.

Два вопроса, которые задают эксперты: а есть ли импульс, и если есть, то как он преодолевает закон своего сохранения?

Если импульс есть, точнее будет сказать, не импульс, а осцилляция, то медно-ведерный прототип «Мюнхгаузен-Драйва» будет смещаться в сторону более инертной, более массивной своей части. Напомним еще раз, что мы говорим не об идеальном (литом) теле, типа гири или гантели, а о реальном объекте, состоящем из целой кучи деталей, сочленения между которыми не только обязаны транслировать указанным деталям импульс с определенными утратами, но и поглощать часть этого импульса, преобразуя его в энергию.

Теперь главный вопрос: как может быть импульс?

И здесь мы сталкиваемся с отсутствием четких сведений. Никто – ни физики-теоретики, ни физики-экспериментаторы – не может построить внятную модель происходящего. Мы можем говорить о нескольких взаимодействиях, о нескольких явлениях в зоне эм-ведра: эм-индукция, эм-поле, ВЧ-излучение, нагревание, проводимость, интерференция, все возможные их последовательности и сочетания и наверняка что-то еще.

Ошибка в том, что и немецкие ученые, и ученые НАСА стремятся увеличить чистоту эксперимента и минимизировать внешние и паразитные токи и связи, а исполнить это – практически нереально. Ни на Земле, ни в космосе. Да и незачем. Надо относиться к сумме этих воздействий не как к преграде на пути к чистоте, а как к некоей сложносоставной силе, очень важной для эксперимента.

Вообразим себе такую картинку: когда источник электромагнитных волн начинает излучать их – формируется сразу два сгустка, два фокуса вещественности, две зоны повышенной интерференции, индукции, конвекции и черт знает чего еще. В области днища и в области широкой части «ведра», его «крышки». Первый фокус более привязан к месту формирования – за счет обилия дополнительных деталей и, соответственно, наведений. Второй фокус чуть более подвижен. Его смещения нельзя назвать движением – это, скорее, своего рода осцилляция. Мерцание. Причем такое, что вещественность (материальность) фокуса то возрастает, то уменьшается.

Между этими фокусами формируется связь. Эта связь точно так же пульсирует, мерцает, но в мгновения большей материальности она создает большее давление на свои краевые концентрации, на фокусы.

Еще раз повторим: строго говоря, это нельзя назвать импульсами. Это мерцание – есть некое промежуточное поведение между вибрацией и изменением внутренних напряжений. Имеющее, вдобавок, волновой характер. Но оно, в результате, формирует постепенное смещение всей конструкции в сторону днища эм-ведра.

 

В какой связи с анализом текста и почему эта история может быть интересна? Несложно ответить. Дело в том, что примерно таким же образом устроено взаимодействие между идиомами в тексте. (Отметим здесь, что идиома – это закрепленная в языке сильная метафора).

Сознание мыслит исключительно образами. Но когда оно пытается не просто себя высказать, а соблюсти при этом некие заданные условия, некую телеологичность мысли, ему волей-неволей приходится прибегать к конструкциям, минимально нагруженным идиоматикой.

Итак, представим себе, что выстраивая некий текст (речь, высказывание и т.п.) сознание сперва сформировало некий инициальный образ. Выраженный в виде идиоматического оборота. Так вот, вне зависимости от способа выражения (более формульного, менее формульного) этот образ почти сразу же формирует в сознании свое финальное (завершающее) отражение. То, к которому текст/речь будет стремиться. И которое, разумеется, также будет выражено идиоматическим оборотом.

Развиваемая однозначная (практически лишенная видимой идиоматичности) конструкция будет испытывает и сильное влияние начального фокуса/образа, и влияние финального, пусть бы еще и не высказанного.

Это влияние создает промежуточную, медиативную вещественность. И вот, внутри стремящейся к однозначности речи, внутри, условно говоря – служебной, формальной связки между образами-идиомами возникает некая нарушенность. Возможно, слегка меняется нормативный порядок слов. Возможно, какие-то, вполне регламентированные словоупотребления меняются на ближайшие синонимы. Не важно. Главное, что в итоге возникает некая неожиданная (паразитная) идиоматичность.

Самое интересное в ней – не просто легкое нарушение нормативов стандартной, якобы однозначной речи, а то давление, которое она оказывает на вторичный (финальный) фокус идиоматичности. Она не то чтобы меняет его – он уже довольно надежно был сформирован заранее, нет, она снабжает его иными, дополнительными коннотациями, которые совсем не предполагались автором в зоне формирования инициальной большой идиомы.

Но поскольку эти два фокуса связаны, то эти дополнительные коннотации влияют и на первичный, инициальный фокус, формируя некую его реинтерпретацию, новое отражение, которое, наложившись (интерферируя с…) на отражение второго фокуса, повлияет на суть и структуру самой связи – что, в сущности, следует рассматривать как третий фокус.

A propos: надо иметь в виду, что никакие идеи оппозиций-аналогов, синонимов-антонимов не описывают это влияние (его воздействие). Это скорее близкородственная трансформация с подстановками.

Когда мы анализируем структуру текста и выявляем преобразования, которые в зонах повышенной идиоматичности позволяют осуществлять перестановки, чтобы обнаружить анаграмматически распределенные «скрытые» слова, мы находим следы вышеупомянутых отражений. Тот факт, что эти отражения, будучи изначально сугубо образными смысловыми движениями, отпечатляются в перестановках внутри подобных (сходных) фонетических конструкций – т.е. связь «объектов» мыслимых проявляется в изменениях структуры «объектов» материальных – вновь возвращает нас к образу эм-ведра, которое движется, несмотря на то, что агентом его движения выступает, казалось бы, совершенно невещественная сущность.